Журнал «Дагестан» » Культура » Поэзия Миясат Муслимовой

Поэзия Миясат Муслимовой

Шёпот

 

Так выпуклы вещи в ночной тишине,

Так тени причудливо близки...

Качается тополь в открытом окне,

Бросает в окошко записки.

 

Они холодны от прошедших дождей,

Слетают на стол   отрешённо.

Здесь ветер дыханья любимых нежней,

И звёзды в ночи обнажённей.

 

И шёпотом губ я о счастье пишу,

К Нему этой ночью взываю.

Спасибо за то, что в стихах ворожу,

Ищу и блуждаю по краю.

 

Спасибо за то, что язык Твой велик

И в каждом творении звучен,

За замысел тайный, за солнечный блик,

За мёд ожиданья тягучий.

 

Так трепетно утром день снова расцвёл,

Но мне Ты дал участь иную.

За то, что всю жизнь к этой ночи Ты вёл,

Я плачу от счастья, ликую.

 

Мой шёпот не слышен, я плачу тайком,

Медсёстры заснули устало,

И тополь печально   шумел за  окном,

И смерть, как сиделка, картинки листала.

 

Глухое

 

Вулкан пугает высохшим родством.

Его огнём   исторгнута  из чрева,

Обожжена расплавленным клеймом,

Я  дочь земли и взорванного гнева.

 

Тень бывших и грядущих, я никто,

Покуда  пеплом называю пламень.

Вбираю всё, что глухо и мертво,

И муки превращаю в серый камень.

 

Любви бесплодной верная   раба,

Я собираю камни для отчизны.

Пусть словом начинается судьба,

Но выдохнуть его не хватит жизни.

 

Голос

 

Как много дозволено Небом! –

                               слушай и выбирай,

Верь ему: Слово целебно. Бойся его, но читай –

Бег иноходца, ветер, высохший голос земли,

Медный светильник ответа,

                           тусклые капли в пыли…

В мареве солнца – имя, если найдёшь – отдай,

Нет меж дарами различий,

                           только не бойся – вбирай!

 

Кронами в небе снова   пишется кем-то строка,

Светло-жемчужным вихрем уносят её облака.

Как много дозволено Небом!

                       Но если ты хочешь в рай –

Слушай волнение ветра и голос Его: «Читай!»

 

Я распахнула двери

 

Я распахнула двери. Гул толпы

Ворвался, опрокинув стылый ветер.

Как жесты обречённого скупы

На сквозняке воззваний   и запретов!

Закрой и отступи, пока не поздно,

Пока  на службе у одной лишь Музы!

Но если ты услышал, то опознан,

И вот уже ложится тяжким грузом

Чужая боль на грудь, чужая ярость.

Каюсь.

Она жила во мне, но отвергая

Зов пропасти, я затворила двери,

Закрыла окна в стихотворном рае.

Воздалось мне по сердцу и по вере –

Иду на зов. Чей голос я, чья   сила?

По ком звонят опять колокола?

 

Гул за окном. Я  двери отворила:

«Твоя святая за тобой пришла».

 

Анжи

 

Бабочки пахнут полынью,

Йодовый воздух искрит,

Мерные волны латыни

Бьются о певчий санскрит.

 

Пена морская наутро,

Плавно прервав миражи,

Стынет у гор перламутром,

Выронив жемчуг Анжи.

 

Смири, Тарки-Тау, гордыню

У моря хазарских кровей,

Пусть горькие песни полыни

Остудят морской суховей.

 

Омытый дождями, прибоем,

С мерцаньем слюды на камнях,

С мальчишеским ветром-изгоем,

Черешневым цветом в горстях

 

Мой город прекрасен, я знаю,

В нём волей природы сошлись

И горы, и степи без края,

И море, и ласковый бриз,

 

Барханов тягучие тайны,

И гордый орлиный полёт,

И щедрость равнины бескрайней,

На кручах нетающий лёд.

 

...Бабочки пахнут полынью,

Йодовый воздух искрит,

Мерные волны латыни

Бьются о певчий санскрит...



 

Чтобы остаться горцем

 

Если ты рождён в горах Кавказа,

то навсегда отягощён грузом,

о котором никто не должен догадываться.

И чем тщательнее ты скрываешь это,

тем больше ты мужчина.

Поэтому плечи с рождения развёрнуты,

спина пружинисто-прямая,

А орлиная стать – не образ,

а единственно возможная форма существования.

 

Чтобы остаться горцем

после массового переселения на равнину,

надо хотя бы изредка возвращаться в горы.

Неважно, что ты делаешь там,

всё равно неведомая сила заставит тебя

выпрямиться и ощутить, как стоящие вокруг

и уходящие во все стороны небес

горы и скалы

невидимыми лучами пронзают твоё тело,

входят в рёбра,

и в этой звенящей тишине

ты понимаешь, как она призрачна.

Молчание гор переполняет тебя так,

что ты навсегда обречён нести этот груз.

 

Твои слова

должны быть лучше твоего молчания, –

так сказали горы.

Чтобы найти такие слова,

приходится молчать годами.

И этот груз взвешивания каждого слова

очень мешает жить на равнине

до тех пор, пока ты горец.

 

Оглядываюсь вокруг –

Сколько их осталось?

   

Наедине с небом   

 

Самое сокровенное в горах

дано человеку изначально

в такой первозданной красоте,

что ты обречён молчать о нём,

чтобы не уронить себя

состязанием с Небом.

Горцы говорят с Ним на одном языке,

и этот язык звучит лишь в глубине сердца,

к которой прислушивается высота.

Когда она слушает тебя слишком долго,

голос начинает гулко пульсировать,

как растущее сердце, а боль невыразимого

становится слишком тяжела.

Ты должен отпустить её на волю –

только наедине с небом

она обретет крылья.

Так рождается песня горца.

 

Песню своего сердца

ты не можешь доверить людям,

отлучённым от неба.

Эхо каменных обвалов в твоих песнях

разрушит стены и своды зала;

мощь  преодоления,

вырывающаяся  вулканом из груди,

покажется им дикостью;

боль, спрятавшаяся в ярости вопрошаний,

напугает их,

а тоска,

в которой прячется самая высокая любовь,

окажется им не по росту.

 

Поэтому  горцы  поют небу,

вершинам, скалам, бездне,

ущельям, родникам, альпийским цветам,

гроздьям звёзд над головой,

тминной печали  и зову чабреца.

Так  рождались языки Кавказа,

на которых говорят с вечным.

Может, в этом секрет того,

что рождённый в горах

всегда возвращается к ним?

 

Впрочем, среди людей,

когда-либо услыхавших песни гор,

всегда находится тот,

кто уходит за ними к вершинам.

 

Трудно ли быть горцем, не знаю,

но сердце моё отдано им навсегда.

 

Как Он терпелив

 

Над странной загадкой села

я бьюсь уже много лет.

Мы  покинули горы,

когда мне было пять,

а маме около тридцати.

Ей было более   восьмидесяти,

когда за ней пришли тени её родителей.

Все эти годы мы счастливо жили вместе

в абсолютно параллельных мирах.

Она говорила только на лакском языке,

слушала народные песни с таким же трепетом,

с каким прикасалась к страницам Корана;

каждый четверг пекла лепёшки,

чтобы накормить души ушедших;

и несколько раз в день после трапезы

долго называла, склонившись над ладонями,

имена ближних и дальних,

передавая им частицу и запах еды.

 

Мир мамы мне казался архаичным,

но вполне органичным для неё.

Я же говорила только на русском языке,

слушала Моцарта и Баха,

жила судьбами героев русской литературы,

не умела готовить лепёшки

и не знала имён,

которые перебирала моя мама,

склонившись над чётками своих молитв.

Она никогда не пыталась меня изменить,

а умирая, попросила об одном:

беречь хлеб.

После её ухода я каждый четверг

пеку лепёшки.

Правда, они ещё не настолько хороши,

чтобы я могла раздавать их соседям,

но у меня есть  время научиться.

 

Я  поминаю её имя,

смазывая горячую лепёшку маслом,

и вдруг спохватываюсь:

как же она сможет утолить голод перед теми,

кто её встретил после долгого ожидания?

И я поминаю её маму, отца –

а ведь у них свои родители!

Я с трудом припоминаю   их имена,

но с каждым последующим поминанием

сквозь цемент памяти

пробиваются новые и новые тени,

и я понимаю, что маме не будет там покоя,

пока я не вспомню имена всех, кто на том берегу.

 

А однажды меня как ударило током:

я ощутила дыхание тени своего отца

и его горечь.

Я помянула Шейха –

то,  что он не существовал с детства в моём воображении,

не значило, что его можно обделить.

А вслед за отцом склонили головы тени его братьев,

и с каждым разом число теней росло,

а память, не зная устали,

поднимала надгробные плиты тех,

кто был стёрт из моей жизни ещё в младенчестве.

Так моя жизнь с каждым днём наполнялась новыми именами.

 

Истлевшим именам,

вызванным к жизни,

не было конца,

и бремя их ожиданий росло с каждым  днём,

как и бремя моего долга,

потому что без этого сонма благодарных теней

радость моей мамы была бы неполной.

Как-то  я подумала,

что я внушила себе всё,    

и надо бы ограничить этот   перечень,

чтобы не отнимать время у своей жизни.

Но на другой день

мне позвонила знакомая учительница лакского языка,

не знавшая моей семьи,

и сказала, что ей приснился сон:

она поднималась ко мне в гости,

и рядом с ней оказалась статная седая женщина.

Когда  я открыла им двери,

я назвала её «бутарси»

и стала оправдываться.

«Ажай ушла, и теперь ты должна всем всё», –

с этими словами она ушла.

 

«Что это за сон, я не пойму», –

удивлялась учительница.

А я с ужасом вспомнила,

что это моя любимая тётя,

воспитавшая троих сирот.

Как я смела забыть о ней?

За спиной мелькнула тень её мужа,

доброго сапожника Мажида,

и память, исправляя свою оплошность,

поднимала другие имена,

ушедшие  в глубины земли;

и я, с трудом нащупывая правильные звуки,

невольно переходила на родной язык,

разговаривая с Богом в своих молитвах.

Так я угадывала, чего он хочет от меня.

Пусть мой язык был ещё неправильным, корявым,

но я  понимала его спокойствие.

 

Нет, мой мир не распался:

в него вошло всё то,

что казалось раньше   наивным

и отставшим от времени.

И смерть, и жизнь –

это лишь средство сохранить наши корни,

идущие  от затерянных в облаках сёл.

Я не знаю, как связаны их руины

с судьбами наших матерей,

но хорошо знаю,

как умеют ждать мамы,

как бездонны их миры,

и как терпелив Бог,

ожидающий нашего возвращения.

 

Шейх

 

Мой будущий отец Шейх

родился в этих горах,

но день его рождения не известен никому,

потому что он определялся по времени

поклонения земле, принимающей семя

или возвращающей его плоды.

Тогда не было деления мужчин

на мальчиков, юношей и зрелых джигитов.

Натянутая тетива их тел

была облачена в черкески,

кинжалы самых бедных горцев

были дороже всего, чем они владели,

а их чёрные папахи бросали вызов облакам.

 

Когда время пришло в горы,

черкески стали исчезать,

кинжалы, призванные защищать честь

и напоминать о цене слова и поступка,

оказались врагом цивилизации,

признающей силу безликих

или право пальца на кнопке чемоданчика,

право тех, кто прячется за силой бомб,

разрывающих чрево земли,

или сдувающих жизнь с планеты

невидимым ветром, выпущенным из пробирок.

 

Люди благоразумно подчинились времени,

но Шейх был упрям до безумия,

как считали люди,

поэтому он никогда не расставался

с черкеской, кинжалом и белой папахой,

по которой его все узнавали.

Он часто уходил выше гор,

потому что его гордыня не позволяла наклониться к земле,

чтобы вспахать её.

Он выбрал себе ремесло царей

и пас овец в небесных облаках,

шагая с посохом по краю бездн,

которым он был так же предан,

как своим отарам и облакам.

 

Когда время несколько раз вынуждало его

спуститься в село,

Из-за неумения быть другим

он попадал за решётку,

незнание русского языка

и неукротимый нрав

оставляли его там надолго.

Там он томился много лет,

увезённый в город за пределами Кавказа,

но никогда за все те годы

его душа не смогла научиться

ломать себе хребет,

а если его ломали другим,

он разбивал вдребезги зло

и потому до смертного часа

оставался на плоской и лысой земле,

где не было места вершинам.

 

От рождения и до поздних седин

его не было в моей жизни.

Но теперь, когда проводы братьев

ведут меня к родовому кладбищу в Убра,

я всё чаще вижу в обители Вечности

над вершинами Турчидага

всадника в белой папахе,

проплывающего за тонкорунными облаками.

Его хладное от снегов тело, наверное, звенит, как тетива,

его преданный конь так же не касается земли,

его снежная бурка летит над руинами Убра,

которое, как бы ни старалось,

не смеет разрушить время.

 

Когда я,

обласканная в городе временем,

встречаю людей, не помнящих вершины Дома

и облюбовавших серпентарий,

я с удивлением чувствую,

как во мне просыпается неведомая сила –

опасная для меня самой,

и когда я пытаюсь подавить её,

подняв глаза к небесам,

тень вечного всадника

в белой папахе

напоминает мне

Имя моего отца

и не оставляет пути к отступлению.

Популярные публикации

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Выходит с августа 2002 года. Периодичность - 6 раз в год.
Выходит с августа 2002 года.

Периодичность - 6 раз в год.

Учредитель:

Министерство печати и информации Республики Дагестан
367032, Республика Дагестан, г.Махачкала, пр.Насрутдинова, 1а

Адрес редакции:

367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон: +7 (8722) 51-03-60
Главный редактор М.И. Алиев
Сообщество