Журнал «Дагестан» » Новости » Культурный портрет: Народный искусствовед (Татьяна Петенина)

Культурный портрет: Народный искусствовед (Татьяна Петенина)

После пятичасовой беседы с искусствоведом Татьяной Павловной Петениной в тихом махачкалинском кафе я поняла, что она больше дагестанка, чем я.

Хотя в глубине души она, оказывается, сомневается: имеет ли право она, русская, преподавать дагестанским студентам и школьникам их культуру и традиции.

По-моему, имеет, особенно при такой нескрываемой любви к Дагестану. Меня подкупило то, как Татьяна Павловна искренне обрадовалась, узнав, что в юности я лепила кизяк голыми руками, что наши с ней супруги — из знаменитого Гоцатля.


Культурный портрет: Народный искусствовед  (Татьяна Петенина)


Она часами может говорить о тончайших различиях изобразительного и прикладного искусства каждого из народов Дагестана, о творчестве любого дагестанского художника.

Дочери Магомедали Малагитинова и Татьяны Петениной не пошли по линии родителей. Анна и Марьям окончили ДГУ (исторический и иностранный факультеты) и живут в Москве.

Младшая — Ася, медик, живёт в Краснодарском крае. Кстати, у неё-то и были в детстве способности к рисованию. И даже поступила в художественное училище, но медицина победила.

Не стану перечислять регалии Татьяны Павловны. Потому что имя Татьяны Петениной — это уже бренд.

Скажу лишь, что Татьяна Павловна Петенина работает сейчас заместителем директора по науке в этнографическом музее «Дагестанский аул».  

Вот её рассказ о себе.

 

 

Экзотичный аварский

 

В 1968 году я поступила в ДГУ на филологический факультет. Причём выбрала аварское отделение.

Дело в том, что мы только что приехали в Дагестан из России, и я ещё не ориентировалась в ситуации. Думала, буду изучать дагестанские языки, как, например, учат итальянский или испанский. Тогда члены приёмной комиссии удивлённо спросили, знаю ли я аварский?

Нет, ответила я. Тогда они предупредили, что по окончании учёбы мне придётся поехать в аварское село преподавать тамошним детям аварский язык.

Вас это не пугает, спросили они опять. И посоветовали всё же русское отделение.

Так я попала на русское отделение филфака ДГУ. Но после третьего курса перевелась в Ростовский университет из-за конфликта на идейной почве с куратором курса. Из отличниц я быстро съехала на тройки по многим предметам. От меня отвернулись «друзья». На курсе мне объявили бойкот. Впервые, столкнувшись с человеческой низостью, я поняла, что не смогу дальше общаться с этими людьми. Впервые рвала мосты.

 

Сжигание мостов

 

Про сжигание мостов я поняла недавно. Не скажу, что я человек обидчивый или бескомпромиссный, могу долго терпеть, закрывать глаза на многое, но до определённого момента. Если же разочаруюсь в человеке полностью, то просто перестаю общаться. Отрезаю и всё.

Я не считаю, что это очень хорошо. Понимаю, что люди слабы духовно, но это не оправдывает подлость.

Мне кажется, многим из нас не хватает смирения, стараюсь воспитывать его в себе, не всегда, может быть, получается. Но если знаю, что не права, могу сделать шаг навстречу и попросить прощения. Иногда прошу, даже когда не виновата.

Помешал ли мне в жизни такой характер? Думаю, да. Я же не добилась в жизни в принципе ничего (в обывательском смысле): ни карьеры не сделала, даже не защитилась. Поэтому иногда плевки получаю: «Какой же она искусствовед, даже не кандидат наук». Меня это абсолютно не задевает, потому что в принципе эти люди правы.




Десяткам художников я пишу какие-то характеристики, рекомендации, после которых они получают звания, награды. Я за них очень рада.

Очень часто на вернисажах или других мероприятиях меня представляют «кандидат искусствоведения, заслуженный деятель искусств». А я, как дура, выхожу к микрофону и говорю: «Вы знаете, я не кандидат наук и не заслуженный деятель. Я народный искусствовед Дагестана». Так про меня сказал художник Магомед Кажлаев. И это самое дорогое для меня звание.

 

«Святые русские»

 

Меня часто спрашивают: «Как ты сюда попала?». Я родилась в Махачкале.

Отец был военный врач. Когда мне исполнилось полтора месяца, семья переехала в Латвию. Себя же я помню с Чувашии. Когда мне было пять лет, мы переехали в Горьковскую область, в старинный купеческий город Городец, где Александр Невский умер по дороге из Золотой Орды.

Здесь я пошла в школу. Здесь прошло моё детство.

В 1968 году мы переехали в Махачкалу — любимый город моей матери.

Мама моя оказалась в Махачкале в семилетнем возрасте. Сюда её привёз старший брат Иван, работавший тогда главным бухгалтером на фабрике III Интернационала.

К тому времени умерла их мать. Семья жила в Пензенской области. Мама была последним, шестнадцатым ребёнком. Многие дети умирали в младенчестве. Потом Иван перевёз в Махачкалу и других братьев-сестёр.

Моя мама, деревенская сирота, приехала в Дагестан в 1920-е годы. Самые лучшие воспоминания детства у неё связаны с Дагестаном, и она пронесла их через всю жизнь и свою любовь к Дагестану передала нам.




Очень много русских попало сюда в период коллективизации, репрессий, во время войны. Было трудно, но всем хватало куска хлеба и крыши над головой. Такое не забывается. Позднее кто-то возвращался на историческую родину, кто-то оседал здесь навсегда.

Много русских учителей приезжало тогда по распределению. Муж рассказывал, что у них в селе тоже были русские учителя и он считал их в детстве святыми — настолько они были добры и заботливы к горским детям.

Я ни разу не столкнулась здесь с национализмом в неприкрытой форме. В дагестанцах изначально присутствует толерантность. Моя золовка, простая горская женщина, говорит: «У них такой обычай, у нас — другой». Такое понимание, что люди неодинаковые, что каждый народ имеет право на инаковость, очень ценно.

Помимо сильного горского характера, аскетизма, презрения к опасности, меня в дагестанцах восхищает самодостаточность и отсутствие злопамятности.

Историю, конечно, не перепишешь. Но чувство исторической вины меня не покидает уже много лет, и я очень благодарна дагестанцам, что они не зацикливаются на прошлых обидах, смогли подняться на более высокую ступень духовности, простить врага. Потому что другой путь тупиковый. К сожалению, современный мир продолжает жить по принципу «око за око».

 

Родители

 

Мои родители были медиками.

Отец — из Ивановской области. После окончания Горьковского мединститута в 1940 году по распределению попал на Дальний Восток. Мама выучилась на фельдшера в Махачкале (училась с Р. Аскерхановым, А.Д. Авсеневой). Во время войны родители встретились в Монголии, а в 1945 году поженились.

В Монголии тогда не было своих врачей. Поэтому им помогала советская Россия.

Родители в Монголии занимались борьбой с особо опасными инфекциями: холерой, чумой. Условия были очень тяжёлые: Сталин говорил, что в таких условиях человек может выжить только два года. Они пробыли там шесть лет.

Мама вернулась в Махачкалу, чтобы родить сестру и поправить своё здоровье. Позже, в 1951-м году родилась я.

Проблема моих родителей была в том, что отца всегда тянуло в Россию, а маму — в Дагестан. Поэтому они несколько раз переезжали и возвращались обратно. Последний раз они приехали в Махачкалу в 1979 году, и похоронены здесь.      

 

В Узбекистане

 

После университета меня с подругой распределили в Узбекистан. Хотя я вполне могла бы остаться дома из-за того, что мама инвалид войны.

Она посадила меня в Москве на самолёт, и я прилетела в Ташкент. У меня было три адреса. Один из них — бабушки нашего однокурсника.

Он её называл «белой монашкой». Она была женой генерала, после смерти которого приняла монашество — но на дому, так как уйти в монастырь в те годы, тем более вдове генерала, было невозможно.

Стучусь я, значит, к ней. А дверь открывает седая женщина в монашеском облачении с прекрасным благородным лицом. Я растерялась, говорю: «Я подруга вашего внука Алика, он дал мне ваш адрес, если не верите, я могу паспорт показать».




И она отвечает: «Вы такая юная, неужели меня обманете?». И глаза прямо в душе читают.

Звали её Полина Георгиевна Торбина. Три дня, что я была у неё, мы провели в беседах. Помню, спрашиваю её: «Полина Георгиевна, как быть, я сама верующая, но говорить с детьми в школе о Боге нельзя, а я не хочу их обманывать?».  Её ответ я запомнила на всю жизнь: «Танечка, слушайте своё сердце, оно вас никогда не обманет».

Мы с подругой договорились, что оставим на почте письма до востребования. Прихожу на почту в Наманганской области, а там меня ждёт письмо. Подруга пишет, что отец (военный), с которым они приехали, сделал ей открепление в облоно, и они уехали обратно. Местные условия их не устроили, народ некультурный и т. п.

Она советовала мне тоже уехать, пока не поздно. Я ей написала в ответ: «Дорогая Галя, этот народ жил тысячелетиями без твоей культуры. Создал свою великую культуру, которую, мы, к сожалению, практически не знаем, и ещё проживёт тысячу лет. Я остаюсь».

Я осталась совсем одна. В Наманганском облоно мне предложили выбрать любой район: в каждом нужны были учителя русского языка.

Я выбрала Задарьинский, то есть за рекой Амударья. Мне просто понравилось название, хотя потом узнала, что были районы с лучшим снабжением и инфраструктурой.

С первых же дней я начала изучать узбекский язык. Вариантов у меня не было — все совещания в школе проходили на узбекском языке, да и общаться с местными жителями было невозможно без элементарного владения языком.

Вскоре я попала в больницу с желтухой. Бесконечные хлопковые поля, простиравшиеся до горизонта, после созревания хлопка опрыскивали с самолётов ядом. Это называлось дефолиация. Воздух был пропитан отвратительным сладковатым запахом, вызывающим вспышки гепатита. Но об этом мы узнали только в перестройку.

Во время уборки хлопка в Узбекистане закрываются все школы, институты, все учреждения. Это очень красиво, когда ранним утром идёт хлопкоуборочный комбайн подобно голубому кораблю, плывущему среди бесконечных белых полей. Я сама водила несколько раз.

Следом за комбайном идут дети с большими фартуками. Норма для моих шестиклассников была 16 кг в день. Это очень много. Я однажды встала  с ними в ряд, но после 4 кг выдохлась.

В Узбекистане я была год. Было очень трудно в бытовом плане, но впечатления остались самые светлые. Перед отъездом директор школы сделал мне подарок — путёвку по историческим городам Средней Азии.

Очень сильное впечатление на меня произвела Бухара и почти не тронутая цивилизацией Хива. Эти глинобитные домики с резными деревянными дверями, будто из глубины веков, голые ребятишки, играющие в пыли… Такое ощущение, что из-за поворота сейчас появится караван верблюдов. Узбекистан мне до сих пор снится.

 

Или книги, или жизнь

 

После того как я научилась читать, кроме книг меня ничто не интересовало. В идеале я свою жизнь представляла так: небольшая комната, где все четыре стены от потолка до пола заняты полками с книгами и небольшое окошко для передачи еды. При этом внутри не было ничего, даже стола и стула.

Недавно у Дмитрия Быкова прочитала: «Человек выбирает или книги, или жизнь». Я задумалась и поняла, что очень давно выбрала книги. И не жалею. А жизнь — так, дополнительно.

 

«Аварки и даргинки»

 

Русские художники очень много дали Дагестану, начиная с Лансере, Лакова, а ещё раньше — Гагарин, Рубо… С одной стороны, это высокий профессионализм, а с другой — безусловная любовь к Дагестану. Вообще, конечно, трудно не любить Дагестан, не быть им очарованным. Это не комплимент, Дагестан в нём не нуждается. Мне кажется, очень тяжело, почти невозможно жить среди другого народа, не любя и не чувствуя его. Я бы не смогла.

Например, Галина Конопацкая и Алексей Августович. Они приехали в Дагестан в середине 50-х годов уже сложившимися художниками, с прекрасным московским образованием, широким кругозором. Они застали ещё конец Серебряного русского века. Галина Павловна даже Маяковского слышала.

Но то, что они встретили здесь, потрясло их. Жили они в Махачкале на улице Ермошкина. Вскоре после приезда соседи пригласили их на свадьбу. Тогда народная культура была ещё живая, полнокровная. И свадьбы играли во дворах, под шатром, с барабанной дробью, музыкой, танцами. Художники пришли в восторг от всего этого колорита, национальных костюмов, кухни. Всё было настоящее, не ряженое. И покорило их навсегда.

Будучи на творческой даче «Горячий ключ» в Краснодарском крае, Галина Павловна пишет в дневнике: «Какие бы пейзажи я не писала, у меня всё горы выходят, а все натурщицы превращаются в даргинок и аварок».

Как я её понимаю!

 

Музей

 

Вообще-то в музей изобразительных искусств я попала почти случайно. Думала ненадолго, а проработала там 32 года. Хотя сейчас понимаю, что ничего случайного нет. Я очень благодарна музею. Наверное, это  главное, что было у меня в жизни. Я сформировалась там как профессионал и личность. Я встретила там свою судьбу, родила детей. Работала не в тепличных условиях, и потому — не благодаря, а вопреки — я стала тем, кем стала. Другими словами: то, что нас не ломает, делает сильнее.

Но за всё надо платить. За счастье работать с подлинниками — тоже. Я заплатила сполна.

А главное, в музее я начала писать. То, что копилось десятилетиями, бродило внутри, требовало выхода, наконец, вырвалось наружу. И остановить этот процесс уже было невозможно. В результате — около 300 публикаций. Очень разных. Что-то сейчас кажется наивным, беспомощным, от чего-то я и сегодня не откажусь, что-то хотелось бы доработать. Но все они мне дороги, потому что писались искренно, порой до самообнажения. И ни за одну мне не стыдно.

 

Сраждин

 

Почему я специализируюсь на изобразительном искусстве ногайцев? Вопрос неоднозначный. Лакская свекровь моей дочери как-то сказала: «Что ты всё пишешь про ногайцев и кумыков? Если не про лакцев, напиши хотя бы про аварцев».

Про аварцев, кстати, я написала немало. А с ногайцами меня связывает художник Сраждин Батыров. В апреле ему исполнилось бы 70 лет. Умер он внезапно, в 41 год. Это был удивительный человек — этнограф, живописец, прикладник, поэт, музыкант, хореограф. Сраждин создал чудесные эскизы костюмов для танцоров «Лезгинки», чеченского «Вайнаха», каракалпакского «Айгулаша».

Он собирал исторические данные по всем архивам, предметы быта, валял войлок и шил для себя одежду с ногайским орнаментом. Причём она смотрелась не как из бабушкиного сундука, а очень стильно и современно. Он очень любил свой народ и переживал за его прошлое и настоящее.

У Сраждина был трагический период, когда он уничтожал свои картины и даже думал о самоубийстве. Причины были глубинные.

Мне хотелось его поддержать, и я предложила написать о его творчестве.

Мы сидели очень долго в музее, я слушала его рассказы о ногайцах. Я не выполнила обещания, не была уверена в своих силах, хотя он, наверное, ждал.

А в 1992 году Сраждина не стало. Через полтора года трагически ушёл Эдик Путерброт.

Безвременный уход этих двух ярких личностей стал для меня личной трагедией. Конечно, они разные и их нельзя сравнивать. Но я долго не могла смириться с их смертью. Я не понимала, как судьба допустила, чтобы Эдик — такой благородный, такой прекрасный, духовный лидер нескольких поколений дагестанской интеллигенции, так любивший Дагестан, —  ушёл так страшно.

Несколько лет я жила с чувством страшной несправедливости. Не то чтобы ропот был — роптать на Всевышнего нельзя никогда, ни при каких обстоятельствах. Удары судьбы мы должны принимать со смирением.

Но их уход подтолкнул меня: нельзя всю жизнь готовиться к настоящей жизни, нельзя чего-то ждать, можешь — иди и делай, есть что сказать — встань и скажи.

 

«Ну всё, теперь он женится на русской»

 

У нас нетрадиционный брак. Я русская, старше него, и у меня уже был ребёнок. Конечно, близкие родственники мужа были не в восторге, когда мы оформили семейные отношения. Но родители, особенно мать мужа, проявили удивительную мудрость, сказав: «Наш сын не смог бы полюбить плохую женщину».

Отношений напряжённых у нас практически не было. И к внучкам всегда относились одинаково. Я им за это очень благодарна

После школы Магомедали должен был традиционно поступать в сельхозинститут. Но его с детства тянуло к живописи, и он, не сказав родителям ни слова, поступил на худграф.

А родители оказались очень демократичными людьми, хотя семья была вполне традиционной. Когда он поставил родителей перед фактом, отец сказал: «Ну всё, теперь он женится на русской».

 

Магомедали

 

Магомедали никогда не обидит человека и себя не позволит оскорбить. В нём очень развито горское чувство собственного достоинства. Я бы сказала, он горец, не испорченный цивилизацией. В нём есть надёжность, основательность. Его очень любят дети, и не только свои, внуки, но и чужие. А это о многом говорит.

В чём его сложность? Он молчит. Я должна догадываться, чего он хочет, чем недоволен. Конечно, за 37 лет совместной жизни я многое научилась понимать — по глазам, выражению лица, жестам. И всё же не всегда догоняю. Может быть, и хорошо, что мы такие разные. Если бы и он был взбалмошный, то неизвестно, чем бы закончилась наша семейная жизнь.

Он хороший портретист. Может тонко передать не только внешнее сходство, но и внутренний мир человека. Вначале он очень часто писал мои портреты. Кстати, роль натурщицы очень утомительна. Казалось бы, сидишь и думаешь о высоком, но хочется быстрее вскочить и начать пыль вытирать или тесто месить. Мой любимый портрет — в синем платке, на фоне ночного Гоцатля. Но он почему-то записал его. Я очень расстроилась. Потом он много лет не писал меня. Видимо, не вдохновляла.

И вдруг недавно сделал ещё один портрет. Красивенький такой. Я ему говорю: «Малагитинов, ну я же не такая красотка, и бусинки не ношу такие». Возможно, это его идеал.

Двадцать лет он работал художником в отделе археологии ДНЦ РАН. Когда я приходила к нему в Академию наук и видела, чем он там занимается, на меня такая тоска нападала — настолько всё точно, скрупулёзно надо делать. Но он в силу своего интровертного характера всё делает медленно, аккуратно и качественно.




В отличие от меня, он никогда не нервничает, если что-то не получается. Он может второй раз, третий, четвёртый начинать сначала. Но результат у него всегда лучше и быстрее, чем у меня.

Часто те, кто не знает меня хорошо, удивляются, что у меня есть муж, семья. Видимо, произвожу впечатление искусствоведки, которая от нечего делать пашет на ниве культуры.

Но семья занимает очень важное место в моей жизни. Когда дома всё хорошо, я могу полностью отдаваться работе. Но если случаются проблемы, всё отходит на задний план.

Очень люблю внуков. Их пятеро. Два года назад мы потеряли одного малыша. Эта боль непреходящая. Вообще, с появлением внуков я поняла, как же мудра жизнь. Когда ты уже стареешь, когда сил всё меньше, когда дети всё критичнее к тебе, появляются эти тюленьки, и ты возрождаешься, купаясь в их безусловной любви.

 

Стесняться собственных галош

 

Делать выставки безумно интересно. Пожалуй, это лучшее в музейной работе. Приходишь в зал и интуитивно начинаешь нащупывать, где что должно находиться. Иногда одну картину раз десять перекладываешь туда-сюда, пока не найдёшь ей место. Я как-то написала, что выставка — это не просто картинки развесить. Нужна концепция, идея, надо, чтобы экспозиция смотрелась гармонично.

Вообще наблюдается утеря вкуса у народа. Это очень печально. О вкусе народа говорит искусство, которое остаётся после него. В этом отношении дагестанцы гениальны. Мне иногда хочется плакать, когда смотрю на старые дагестанские вещи — вышивки, ковры, керамику, резное дерево… Такая отточенность вкуса, интуитивное понимание законов формообразования, абстрактность мышления!

А что мы видим сегодня? Возьмём, например, бежтинскую вязаную обувь гьакIа. Высочайший уровень. Сейчас мастерицы «украшают» их бусинками, кружевами, бантиками из капрона, ещё какими-то розочками, стра­зами. Жуть!  А главное, зачем? А ведь они преподают ремесло в школах искусств, проводят мастер-классы, подавая детям это как образец! Таких примеров много. Об этом надо серьёзно говорить. Вынашиваю идею выставки «Осторожно: китч!».

Почему так происходит? Здесь нет однозначного ответа. Во многом это результат десятилетиями внушаемого народу представления, что его культура — отсталая. Геннадий Мовчан об этом пишет в своём «Старом аварском доме» относительно архитектуры. Но это касается и других областей народной культуры.

Кизяк, например. Я преклоняюсь перед ним. Одна знакомая рассказывала, как в 1980-х годах в Гунибе местные власти заставляли жителей перед приездом гостей, туристов прикрывать сложенный кизяк какой-нибудь тканью, марлей. Это ужасно. Грязь не в кизяке, а в головах людей.

Нельзя стесняться собственных галош.

Самое страшное для любого народа — прерывность культурного сознания. Сегодня мы переживаем ещё один виток истории, когда, боюсь, происходит окончательная «гибель богов».

 


Популярные публикации

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Выходит с августа 2002 года. Периодичность - 6 раз в год.
Выходит с августа 2002 года.

Периодичность - 6 раз в год.

Учредитель:

Министерство печати и информации Республики Дагестан
367032, Республика Дагестан, г.Махачкала, пр.Насрутдинова, 1а

Адрес редакции:

367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон: +7 (8722) 51-03-60
Главный редактор М.И. Алиев
Сообщество